Война длиною в жизнь

Автор: Наталья Карпова   
23.05.2011
Разговор с Ольгой Петровной Суровой, заместителем начальника отдела контроля таможенного транзита Курганской таможни, не был за-планирован заранее. Узнав новость о том, что она стала победителем викторины по истории Великой Отечественной войны, я спросила ее о родном дедушке, о котором она и писала: «Наверное, настоящим героем был?» А в ответ услышала вот такой рассказ. И не только о воевавших дедушках, но и о бабушках – труженицах тыла.
– Все мы родом из огненного лихолетья, – грустно произнесла моя собеседница. – Автоматной очередью прошлась по судьбам людей та война. С годами все больше понимаешь, какую беду одолел советский народ. Всем миром, всем народом, всей страной… И это еще спорный вопрос, где было страшнее и тяжелее – в окопах, под адской бомбежкой, или в голодном и холодном тылу. Да, 1418 тягостных дней и ночей для всех: мужчин и женщин, детей и стариков. А смогли ли бы мы, нынешнее поколение, выдержать, выстоять, преодолеть непреодолимое?
Осилить пришлось бы многое. Например, запустить в немыслимо короткие сроки прямо с колес в чистом поле целые заводы, вывезенные к нам, сюда за Урал. И серийно выпускать, зачастую под обстрелом, в полуобморочном от вечного голода состоянии, бросив на больных, изможденных стариков малых детей, самолеты, танки, бое-припасы. Бывало, и не выдерживали взрослые, и им на помощь бросались подростки, совсем дети. Ящичек под ноги – и вставали к станку. Домой не уходили сутками, спали здесь же, у станков, экономя время и силы.
– Что особо запомнилось из рассказов бабушки о войне?
– Я помню ее рассказы, как доставался хлеб, – рассказывает Ольга Петровна. – На себе пахали в буквальном смысле слова. Коров жалели – единственные кормилицы. А лошадей добрых всех на фронт отправили, остались самые захудалые, болезненные, немощные. И ни зернышка, ни колоска себе не позволили взять. Все туда, на фронт, для победы. Какой вкусной казалась тогда горбушка черного хлеба, замешанного наполовину с отрубями. Разделят бабы бережно ее между ребятишками и стариками, себе – оставшиеся крошки. Доедали  запахом, вынюхивая оставшийся аромат с ладоней. После услышанного рука не поднимается выбросить остатки хлеба в му- сорное ведро. Никогда этого не делаю,        может, подсознательно оттого, чтобы не накликать подобную беду.
Дед Ольги Петровны Суровой, Григорий Сутягин, до войны был председателем колхоза. Семья была большая, жили голодно, но никаких привилегий глава семейства ни себе, ни детям не делал. Считал себя настоящим коммунистом, которому это непозволительно. Сам работал так, что рубаха от пота и напряжения лопалась, личным примером увлекая сельчан. Он и на фронт ушел одним из первых, попав в должности командира истребительного батальона сразу же в самое пекло – Сталинград.
– Истребительный батальон – что тебе смертники. Они проводили зачистки после обработки территории с воздуха. Бились за каждый квартал, улицу, дом. Из всего батальона выжил лишь один человек. Он-то и рассказал моей бабушке о последних минутах жизни деда.
– И как все было?
– Батальон построился, по команде провели проверку оружия, надраили до зеркального блеска бляхи на ремнях. Затем команда деда: «За мной!» И дед растворился со своими бойцами в этом страшном аду. Увел бойцов в атаку, в вечность, в небытие, навсегда. Похоронка пришла лишь в 43-м. Казенный бланк с черным штемпелем. Его долго не решались родные развернуть, будто оттягивание этого момента могло продлить жизнь солдату. Рядом с этой бумагой всю жизнь бабушка хранила и несколько писем от мужа, полных любви, заботы и тревоги. Хранила память о нем. До последней минуты жизни, до последнего дыхания.
Каждый год старенькая уже мама Ольги Петровны 9-го числа месяца мая раскладывает эти пожелтевшие от времени листочки, вглядывается в потускневшие фотографии отца. Гладит их рукой нежно, трепетно, с улыбкой сквозь слезы. И никто не смеет в эти минуты тревожить ее, прерывать свидание с родным человеком, который навеки остался молодым и любимым.
– Я не раз слушала ее рассказы о моей бабушке Нине, ее матери, оставшейся с двумя малолетними детьми молодой вдовой, – говорит Ольга Петровна. – Опорой в жизни послевоенной ей были мачеха да ее пре-старелый отец, участник еще первой мировой войны. Они и помогли поднять детей. А бабушка работала на заводе, в перерывах обихаживала немаленький огород, которым и кормились.  

Более тяжелая доля выпала моим родным со стороны отца. Дед, Петр Бондарев, погиб в первый год войны, под Москвой. Служил медбратом и полной мерой хлебнул и боли, и крови. И своей, и чужой. Красные кресты медсанбатов не спасали их от гитлеровских стервятников. Гибли от их пуль и снарядов и раненые, и медперсонал.
Его жене, бабушке Доре, оставшейся с больной матерью на руках и двумя сыновьями, тоже нелегко пришлось. Работала в колхозе на износ, без выходных, от зари до зари за палочки и трудодни. Статная была да могутная женщина. Первая красавица на селе, певунья. Много после войны к ней мужиков сваталось. А она хранила верность погибшему мужу своему, Петру. Растила мальчишек, хлопотала по дому, огороду, хозяйству, а вечерами пела в сельском хоре.

Я, тогда мне было лет 12–13, стала замечать, что бабушка резко вздрагивает на каждый стук калитки, тревожно и с надеждой вглядывается, кто же идет. И на глазах у нее были слезы, которые она незаметно старалась смахнуть с погрустневших глаз. По малолетству я не понимала, что это значит. Допытывалась у нее, почему она плачет. Бабуля вздохнет тяжело и стыдливо так, словно оправдываясь за что-то, произнесет: «Жду все вот, а вдруг это мой Петя вернулся, ведь всякое на войне бывает…».

И так мне было ее жалко тогда. За ее молчаливую полувековую душевную муку, за украденную и обделенную молодость. Став постарше, я поняла, что эта крохотная надежда давала ей силы. Что я могла сделать, чем помочь? Только пожалеть, приласкать, погладить по седой голове, расплетя некогда дивную косу. Такие минуты часто заканчивались ее воспоминаниями о жизни в девичестве, замужестве. А дальше… война, которая в одночасье осиротила, обездолила.

И таких судеб тысячи. Только зауральцев более 117 тысяч полегло на поле брани. Столько же потухло материнских глаз, разорвалось от нестерпимой боли материнских сердец. Наш долг, святой долг преклонить головы перед этими людьми. Они сумели сохранить главное – свое продолжение, в детях,  внуках, в правнуках. Их немного осталось в живых. Время быстротечно. Но есть их продолжение – мы, а значит, они живы.