Мама на выданье

Автор: Екатерина Митько   
26.11.2010

Image– Тетя Катя, ну что мне с ней делать? Она же нормальная, вменяемая женщина, зачем она в мою жизнь лезет? Почему следит, шагу ступить не дает? Жила бы да радовалась. И почему пенсию в старости дают, как ей? Пенсия – это же свобода, вот бы мне сейчас на пенсию. На пенсию хочу-у-у!

Зареванная Марина отбросила в сторону истерзанный обрывок атласной ленточки, которую перед этим зачем-то в течение получаса накручивала на палец, уткнулась носом в подушку, новую наволочку для которой мне сегодня, судя по всему, так и не суждено дошить. Боже, спасибо тебе, что есть на свете родственники! Что бы я без них делала? Сидела бы и скучала.
Погладив по плечу всхлипывающую до икоты Маринку, иду ставить чайник. Надо же, как в 18 лет остро, до боли, ощущается тотальный родительский контроль. А потом ребенок взрослеет, семьей обзаводится – и забывает собственную юношескую клятву: «Никогда, никогда я не буду своих детей сажать на короткий поводок. Пусть живут свободными!»
Достаю любимые Маринкины чашки, синий кобальт с золотом, на деревянный поднос выставляю мисочку с вареньем, сушки в вазочке, прозрачные розетки. Пошла утешать.

Контролер жизни
Ох, и обидно же было Маринке, когда мама залезла к ней в сумочку и обнаружила упаковку таблеток – ну, тех, которые пьют, чтоб не забеременеть. Скандал устроила жуткий: подумаешь, большая выросла, студентка, видите ли! А вот я возьму ремень – и по студенческой попе. Ну и что, что непедагогично, что никогда в жизни руку на дочь не поднимала. И сразу стало бессмысленно оправдываться перед родительницей, объяснять что-то. А ведь таблетки-то не ее, Маринкины были. Их сунула к ней в сумку перед дискотекой подружка – девать некуда, не в карман же джинсов «в облипочку». А потом забыла, ворона ивановна. А у нее, Маринки, и всерьез-то еще ни с кем не было, да даже если б и было – она взрослая, через месяц 19 уже. И ни с кем, понимаешь, теть Кать, а 20 лет – это уже почти старость! Да разве найдешь кого с мамашей, которая за каждым шагом следит! И кто позволил по чужим вещам рыться – видите ли, подкладку в сумочке она почистить хотела.
Молчу, жду, когда кончится поток Маринкиного возмущения и думаю об ее матери – своей старшей сестре Анне. На самом деле она еще молодая, всего 48. А на пенсию рано вышла, потому как всю жизнь работала лаборанткой в рентгенкабинете. Сестричка моя очень даже ничего. Помню, нынче весной мы ухохатывались до колик, когда она рассказала про своего случайного ухажера: влезает серьезная дама в дорогом брючном костюме в автобус – древний такой, с высокой ступенькой – а сзади ее кто-то двумя руками за талию подсаживает. Уже на площадке обернулась – пристыдить за такую «заботу», а ступенькой ниже стоит парень – китайская футболка, потертая кожаная куртка, трехдневная щетина, прыщи и кепка-восьмиклинка. Он от удивления аж челюсть отвесил: «Бли-и-ин, и чего ты такая старая-то?».
– Вот такая я, сзади – пионерка, спереди – пенсионерка. Облом парнишке, не удалось меня закадрить, – с нарочитой гордостью поглаживала себя по бедрам Анюта. А я не завидовала, хотя внешность у нас, родных сестер, совсем разная. Она – миниатюрная, с точеной фигуркой, а я нескладная дылда, у которой не только пирожки – запах пирожков сразу в килограммы превращается. Есть у нас семейная шутка: в роддоме перепутали, я – это и не я вовсе.
Хоть и красавица моя сестра, и умничка, а жизнь ее не гладко складывалась. Когда дочери было лет пять, муж уехал на заработки в Москву – хотел крутым бизнесменом стать. И осталась она с Маринкой: не поймешь, то ли разведенка, то ли мужняя жена. Нет, поначалу-то часто приезжал, звонил каждый день, квартиру купил. Потом, как водится, звонки все реже стали, закрутил столичный круговорот. Был период, когда года два вообще не объявлялся: ни писем, ни денежных переводов семье. Свекровка, правда, говорила, что жив-здоров, только проблемы у него финансовые, поэтому семье послать нечего. Анна со своим одиночеством постепенно свыклась, подрабатывала, курсы массажистов закончила, клиентов завела постоянных. Не шиковали, понятно, с Маринкой, но и не бедствовали. Мужу она не то чтобы верность хранила, просто так жизнь сложилась: не встречался достойный человек, а с кем попало жить – себя не уважать. Мужиков-то, желающих поселиться на всем готовом в обустроенном женщиной мирке немало было, но Анна всех отшивала, сразу и бесповоротно, да и правильная она очень, прямо как в книжке про XIX век. А в прошлом году муж неожиданно объявился, с цветами и подарками. Вспомнил.
Помяла его жизнь, конечно, а разбогатеть он все же сумел. Не олигарх, но с достатком. Только и семью другую завел, уже и ребеночек родился. Приехал за разводом, отступного предложил жене и дочери – пятьсот тысяч рублей на двоих сразу, наличными, плюс Маринке обучение в вузе оплатит, все годы студенчества алименты неплохие платить будет, а диплом получит – поможет с работой в столице. Аня это предложение приняла, развод оформили быстро. Муж свои денежные обязательства выполнял, но желанием видеть дочь почему-то не горел. Впрочем, Бог ему судья…
– Тетя Катя, придумала! – прервала мои размышления Маринка. И ее зареванная физиономия моментально превратилась в хитрющую такую рожицу. – А давай мы мамку замуж выдадим! За Виктора Николаевича, соседа по даче!

Вот так прокатилась

Ответить я не успела – разговор прервал звонок в дверь.
– Что, ябедничаешь тетке? – с порога швырнув куда-то в угол сумку, заявила моя сестрица. – Так и знала, что вы мне кости моете, заговорщицы!
– Да что ты, Анюта! – вылепила я самую невинную физиономию, на какую была способна. – Чаю хочешь? Или кофе сварить?
Фирменный кофе с корицей – мое главное оружие. Обойдя сестру на изрядном расстоянии, отправляюсь на кухню, удивившись по дороге: похоже, от Аньки несет спиртным. Да нет, показалось – такого в принципе быть не может.
Краем глаза наблюдаю, как сестрица, прихрамывая, направляется к креслу. Присела на краешек, охнула, неловко вытянула негнущуюся ногу, закатала штанину.
– Мамочка! Да ты где так ободраться ухитрилась? Ой, и коленка разбита, и на боку ссадины! Какой идиот тебя всю зеленкой облил? Литр, наверно, вылили! – запричитала Маринка, метнулась к шкафу, достала аптечку, заставила мать стянуть узкие джинсы. Потом внезапно повела носом. – Да ты что, пьяная? Теть Кать, прикинь, она пьяная! А еще меня воспитывает, а сама, сама!
Маринка возмущалась, мать оправдывалась – мир перевернулся с ног на голову. По-быстренькому вытолкнув племянницу на улицу (чего тебе со взрослыми сидеть, займись своими делами, сегодня тебя никто контролировать не будет), начинаю пытать свою сестрицу.
– Ну и что вы ко мне пристали! И не пьяная я вовсе, это коньяк пьяный, мне его Виктор Николаевич в качестве анестезии налил, я тебе как медик говорю. Подумаешь, ногу ободрала. Делов-то. Разъездились тут всякие.
– Тебя что, машина сбила?
– Ну да, и об забор протащила. На даче. На нашей улице, как выскочит из-за поворота, а я – в забор!
В нашем дачном кооперативе машины обычно не выскакивают, там везде ограничители скорости – 10 километров. Да и дороги к быстрой езде не располагают. Чую, темнит сестрица.
– Хорошо, что мокик не пострадал, он к Агнессе Ивановне в открытые ворота въехал – и прямо на газон.
– Мокик – это кто? Ничего не понимаю.
– Тундра! Мокик – это мопед такой японский, очень симпатичный. Соседка его продает, я купить хотела, вот и решила попробовать, как на нем ездить.
– Ты и мопед? Но это же несовместимо! Ты техники боишься, меня вечно за лихачество пилишь. И тебе не 17 лет.
Сестрица надулась, обвинила все семейство в жестокости и эгоизме: дочку на дачу не загонишь, полоть она не любит, сестрицу не дождаться, когда она за урожаем приедет. А мать и вовсе лягушка-путешественница, вечно по гостям. Она, Анна, одна на даче бьется, а клубнику и яблочный сок все любят! Вот и хотела купить мопед, до дачи-то всего ничего добираться, и машин по утрам на трассе мало, все под контролем.
– Ты что, всерьез собралась покупать этого бешеного муравья? Скажи, когда выезжать на нем будешь. Я всем знакомым сообщу, чтоб дома сидели.
Сестра обиделась, выудила из-за дивана сумку и похромала к двери. Там с трудом втиснула ноги в дачные сланцы – резиновые, наивного розового цвета, мы в них грядки поливаем.
– Босоножки порвались, – скороговоркой выпалила она, увидав мои округлившиеся глаза. И похромала домой, благо недалеко, этажом выше.

Сватовство
Есть в этой истории какая-то недосказанность. Надо получить информацию из первых рук. Уже через пять минут я завела машину и направилась на дачу. Сосед, Виктор Николаевич, был на месте – отдыхал на террасе в гамаке, наслаждаясь теплым сентябрьским вечером. У него удивительное свойство всегда выглядеть великолепно – по должности положено, он довольно крупный чиновник, вдовец, и Аньке нашей явно благоволит.
– Катюша, как там Анна Петровна? Когда ее в город везти? Я готов. Посмотрите, что у нее с ногой, я первую помощь, как мог, оказал.
Вот как. Оказывается, моя сестра смылась от спасителя, как напроказившая девчонка. И не мудрено, он ей зеленкой не пальчик смазывал, а чуть ли не половину весьма аппетитной тушки.
– Виктор Николаевич, как порядочный человек, вы теперь обязаны жениться, – изрекла я, давясь смехом.
Он вдруг стал серьезным:
– Смех здесь неуместен, извините. Я готов. И Анне Петровне об этом уже говорил, не раз. Все только от нее зависит. А она отговорки придумывает: вот дочка в университет поступит, вот она его закончит. А жизнь-то идет.
– И давно она вас динамит?
– Третий год.
Вот сестрица, вот тихушница! И где у меня глаза были? Тут мой взгляд случайно упал на садовую дорожку, что вела от нашей беседки к боковой калитке, как раз года три назад ее «на всякий случай» проделали в заборе, разделяющем два участка. И почему я не придала этому значения? Бывала бы чаще на семейной даче, увидала бы, что с нашей стороны дорожка хорошо утоптана и посыпана песочком, вдоль нее растут очень симпатичные розовые кусты. А с соседской – забетонирована и аккуратно выложена плиткой. В голове с молниеносной быстротой замелькали мысли.
– Виктор Николаевич, надевайте парадный костюм, рвите все, что растет в цветнике, – скомандовала я, одновременно набирая телефонный номер. Крупный чиновник послушался, резво побежал за секатором.
– Маринка, – заорала я в телефонную трубку. – Пулей мчись домой, мать не выпускай. Мы к ней сейчас свататься приедем.